Что означал метроном в блокадном ленинграде
Метроном как сердце города: звуковая летопись блокадного Ленинграда
Если спросить у жителей блокадного Ленинграда, какой звук того времени навсегда отпечатался в памяти, то многие скажут: «ленинградский метроном». В годы войны он передавался по радио во время пауз между передачами и воздушных тревог. Бесстрастные сухие щелчки метронома, доносящиеся из черных круглых репродукторов, означали, что город – жив и борется. Это как биение сердца Ленинграда, которое учащалось во время воздушных атак.
Звуковую летопись блокадного города составляли журналисты ленинградского радио. Репортер Лазарь Маграчев во время авианалета решил не спускаться в бомбоубежище, а, напротив, подняться на самое опасное место – крышу Дома радио – и записать звук авианалета.
Конечно же, звучание блокадного города – это еще и голоса его жителей. Вот фрагмент репортажа 1943 года: “Город пережил две блокадные зимы и готов бороться дальше. А дети после каникул, как всегда, собираются в школу”.
Есть среди записей и интервью юной жительницей Ленинграда. Как известно, в блокаду в городе работали предприятия, в том числе военные заводы, где у станков стояли дети.
Яркой страницей в звуковой летописи блокадного города стало исполнение VII симфонии Дмитрия Шостаковича. Концерт через репродукторы слышал весь город. Он транслировался и на всю страну. Перед этим композитор в эфире радио рассказал, как он работал над этим произведением.
Блокада Ленинграда продолжалась до 18 января 1943 года – этот день сейчас называют днем прорыва кольца, когда в ходе операции «Искра» советские войска освободили Шлиссельбург от гитлеровцев.
Но полное освобождение города от блокады произошло только через год с небольшим – 27 января 1944. Репортаж с празднования ленинградского Дня Победы сделал всё тот же репортер Лазарь Маграчев. Это был единственный за всю историю Великой Отечественной салют, который прошел не в Москве.
Сейчас звуковой архив получает новый статус и переезжает в специальное хранилище государственного архива. Записи будут оцифрованы и выложены в свободный доступ, чтобы звуки блокадного города вновь и вновь возвращали нас в то страшное, стремительное и величественное время, когда окруженный врагом город выжил и победил.
Популярное
«На Украине поняли, что их судьба США не волнует»
РОСТИСЛАВ ИЩЕНКО: У США остался единственный вариант – затолкнуть Украину, и не только Украину, в войну. Но за это время украинские элиты, тупые-тупые, но они тоже что-то увидели. Они за это время увидели своего друга Саакашвили. Хорошо, когда ты на него смотришь издалека, и он тебе рассказывает, как его холят и лелеют США. А когда ты видишь, что его практически выбросили на помойку, а потом еще списали в утиль и сдали его врагам в Грузии.
Современный капитализм к рынку не имеет отношения
АЛЕКСАНДР ЛОСЕВ: Мы видим очень странную картину. Появляется информация о новом вирусе, и все эти Pfizer, AstraZeneca и все остальные, которые говорили, что они спасут мир и не нужен им «Спутник V». И вдруг оказывается, что они не работают против этого штамма или работают, но не так. Три триллиона денег из этого пузыря фондовых активов в мире исчезло за три секунды.
«Американская политическая культура исключает компромисс»
МИХАИЛ ЛЕОНТЬЕВ: Понятно, зачем американцам нужен Китай. Они хотят нас развести с Китаем. Простейшая конструкция. Но если вы хотите действительно каких-то соглашений, то нужен компромисс. Американская политическая культура компромисс исключает, то есть моё – это моё, про твоё – мы поговорим. Ровно эта формула. Но есть ситуация, при которой компромисс с ними возможен – когда он построен на реальной силе.
Зачем в войну по радио транслировали звук метронома
Что означал звук метронома
Люди в блокадном Ленинграде были, фактически, отрезаны от страны. Снабжение и сообщение производилось нерегулярно, это было очень опасно. Ситуация была критическая, в любой момент могло случиться что угодно, и хотя люди верили в лучшее, поводов для опасений было достаточно. Сложно даже вообразить, что довелось пережить людям в блокаду.
Чтобы почтить память героев блокады и напомнить всем остальным про это тяжелое время, в Петербурге 9 мая все теле- и радиокомпании в течение нескольких минут транслируют звук метронома.
В блокадном Ленинграде работающее радио означало, что еще не все кончено, что еще есть надежда. Для людей, которые не выключали радио, звук работающего метронома был, как биение сердца страны: раз оно еще не утихло, то это нужно и дальше держаться и не оставлять надежду. Этот равномерный и очень простой звук немного успокаивал людей, позволял им ощущать хоть какую-то уверенность.
У трансляции метронома было и техническое значение. Во-первых, этот звук передавали, чтобы проверить, есть ли связь. Во-вторых, он был нужен, чтобы предупредить население о авианалетах и обстрелах. Значение 50 ударов в минуту означало, что можно не волноваться, и сейчас все спокойно. А вот 150 ударов в минуту не только звучали слишком быстро и тревожно, но и предупреждали о налетах.
Метроном в воспоминаниях и творчестве
Образ метронома выступает не только как главная отличительная деталь блокады, но и как нечто священное, неприкосновенное. Радио, посредством неумолчного стука метронома, связывало людей, даже когда замолкал голос диктора.
Упоминания о звуке метронома можно найти во многих произведениях искусства, созданных людьми во время блокады, особенно часто – в стихах. Вообще, радио, как основная ниточка, связывающая людей с миром, очень ясно присутствует в стихах блокадной поры таких выдающихся поэтов, как О. Берггольц, Г. Семенова, С. Ботвинник, В. Инбер и других.
То, как люди во время войны воспринимали метроном, можно лучше всего описать, приведя строчки В. Азарова:
«Во тьме казалось: город пуст;
Из громких рупоров — ни слова,
Но неустанно бился пульс,
Знакомый, мерный, вечно новый».
Ленинградский метроном
Ленинградский метроном
8 сентября – важный для истории Ленинграда-Санкт-Петербурга день. Он напоминает нам о далеком 1941 годе, когда вокруг города замкнулось вражеское кольцо и начались 872 трагических и героических дня блокады.
Многие годы Санкт-Петербургский городской Дворец творчества юных вместе со всем городом посвящает этому дню уроки памяти, становится участником телемостов школьников из городов-героев, а детские общественные объединения выставляют у живого огня Монумента героическим защитникам Ленинграда на площади Победы торжественные вахты памяти.
Название «Ленинградский метроном» для видеозарисовки к этому дню мы выбрали не случайно, ведь именно метроном работающего блокадного радио звучал как биение сердца Ленинграда, как символ жизни и надежды. Пока размеренно звучит метроном, отбивая 50 ударов в минуту – все спокойно, можно не волноваться – это, несмотря на все тяготы времени, перерыв на мирную жизнь, на детские игры, на учебу в школе, на занятия творчеством, на работу наравне со взрослыми на заводах, изготавливающих продукцию для фронта и Победы.
Чем же занимались дети блокадного Ленинграда? Малыши продолжали играть в куклы и самолетики. Только теперь куклу не наряжали, а старались накормить и перевязать ей раны. Самолетик в руках мальчишки отчаянно пикировал, чтобы истребить вражеский бомбардировщик. Ребята постарше продолжали учится в школе, понимая, как это важно, что это – часть их работы, которую они обязаны делать хорошо.
Говоря о блокадном детстве, мы не можем не вспомнить подвиг воспитанников хореографического коллектива Дворца. Истощенных детей собрал по замерзшим домам Аркадий Ефимович Обрант и восстановил ансамбль танцоров, агитбригаду, чьей публикой стали не зрители театров и концертных залов, а бойцы с передовой и раненые из госпиталей, где ребята дали 3000 концертов. Все выступления, помимо музыки, сопровождал звук метронома. В 1944 году, еще до окончания войны, участников Обрантовского ансамбля, многие из которых еще не получили паспорта, наградили медалями «За оборону Ленинграда».
Завершается сюжет у мемориала «Цветок жизни», созданного в память о детях блокады. Каменная ромашка, расположенная на Дороге жизни во Всеволожском районе Ленинградской области, поднимает ввысь высеченные на лепестках слова известной детской песни «Пусть всегда будет солнце»!
Надеемся, что эта художественно-историческая видеозарисовка о детях военного Ленинграда будет близка и понятна сегодняшним школьникам, вызовет у них чувство гордости за сверстников, которые все делали для того, чтобы наш любимый город выжил и выстоял!
Метроном
Прибор, отмечающий короткие промежутки времени равномерными ударами.
В основном используется музыкантами как точный ориентир темпа при исполнении музыкального произведения. В период Великой Отечественной войны звук метронома, передавался по ленинградскому радио во время пауз между радиопередачами и во время воздушных тревог. Во время тревоги шел частый звук, после отбоя тревоги ритм замедлялся.
Во многих свидетельствах сообщается, что именно благодаря радио люди все еще могли ощущать себя городом, людьми, обществом.
«Радио мы не выключаем никогда. Черный круглый репродуктор появился в тридцать пятом году. Помню, как я прилип к этому чуду: Хенкин читал Зощенко! Теперь это самая важная вещь в нашем доме. Оттуда мы черпаем всю информацию: ежедневные сводки Информбюро, сообщения с фронтов, рассказы о подвигах наших летчиков, танкистов, разведчиков. Оттуда же часто звучит музыка, песни советских композиторов. Но самое главное, то, чего мы постоянно и напряженно ждем, – звук сирены и напряженный, нервный и торопящийся голос диктора: “Воздушная тревога! Воздушная тревога!”. Как правило, эта фраза звучит трижды, а потом начинает лихорадочно стучать метроном. Его легкие, сухие и частые щелчки раздаются на протяжении всего воздушного полета вплоть до желанных слов диктора: “Отбой воздушной тревоги!”. После отбоя метроном успокаивается и начинает щелкать в два раза реже, но звучит он круглосуточно». (Разумовский Л.С. Дети блокады // Нева, 1999, № 1)
Сотрудник радио поэт Ольга Берггольц писала:
Был день как день.
Ко мне пришла подруга,
не плача, рассказала, что вчера
единственного схоронила друга,
и мы молчали с нею до утра.
Какие ж я могла найти слова,
я тоже — ленинградская вдова.
Мы съели хлеб,
что был отложен на день,
в один платок закутались вдвоем,
и тихо-тихо стало в Ленинграде.
Один, стуча, трудился метроном…
Что означал метроном в блокадном ленинграде
В искусстве и литературе, в многочисленных воспоминаниях отразились 900 дней обороны Ленинграда, запечатлевшиеся в народной памяти. Материалы, документы, свидетельства участников событий и художественный образ в бронзе, мраморе, на киноленте и холсте сохранят для будущих поколений коллективный подвиг города. Ощущение исторического характера происходящего жило в сознании ленинградцев. Отсюда блокадные дневники, которые звучат сегодня как эпос, отсюда стремление переживших блокаду буквально осуществить слова: «Никто не забыт, и ничто не забыто».
Разные стороны блокадной жизни предстали и в воспоминаниях, и в художественной литературе, и в работах художников. Это относится и к радио, которое тогда обращалось к литературе и искусству, а позже само стало объектом изображения искусства. Пожалуй, раньше всего о звучащем слове, которое помогало людям выстоять, сказали стихи. Выше уже приводились стихи О. Берггольц, В. Инбер, Г. Семенова. Примечательно, что в стихах почти всех поэтов, писавших о блокаде, живет радио. С. Ботвинник в стихотворении «Ты мне верни, о память, эти дни. » вспоминает блокаду [202] «сумрак ветровой, адмиралтейский штык над головой, шаг патрулей, и злую боль разлук, и тишину, и метронома стук». Рассказывая о городе «сгустке пламени и льда», о городе, стянутом блокадным ремнем, поэт вновь возвращается к образу метронома. Образ не проходной, не случайный он и примета блокады, и нечто существенное в ней. Ботвинник пишет о наполненности, весомости опаленного войной времени: «Не зря, как хлеб в молчанье ледяном, его так скупо мерил метроном».
Звук метронома вырывается из вымершей квартиры через раскрытую дверь в стихотворении Г. Горбовского («Блокадная дверь»), о метрономе писала первой блокадной зимой О. Берггольц в «Февральском дневнике»: «И тихо-тихо стало в Ленинграде, один, стуча, трудился метроном». В. Азаров в цикле «Сердце Ленинграда» не просто упоминает о метрономе, он пишет о том, как воспринималось неумолкающее радио. Да, неумолкающее, потому что и в те минуты, когда не звучал голос, оно продолжало связывать между собой ленинградцев. Во тьме казалось: город пуст;
Из громких рупоров ни слова,
Но неустанно бился пульс,
Знакомый, мерный, вечно новый. То был не просто метроном,
В часы тревоги учащенный,
Но наше твердое «живем!».
Не дремлет город осажденный.
Таково было общее ощущение, которое отразила поэзия. Напомним, как писал о метрономе, пульсирующем «учащенно и неотступно жив-жив-жив-жив», Г. Семенов, как вошел он в стихи Ю. Воронова: «Жилище наше в тишине угрюмой, лишь метроном не устает стучать. » В книге Ю. Воронова «Блокада» говорится, впрочем, не только о метрономе, но и о радио звучащем, даже поющем. В стихах отражены конкретные реалии. Причем «Баллада о музыке» становится и балладой о репродукторе, о радио осажденного города. Концерт начался!
И под гул канонады
Она как обычно гремела окрест,
Невидимый диктор
Сказал Ленинграду,
Вниманье! Играет блокадный оркестр.
И музыка
Встала над миром развалин,
Крушила
Безмолвие темных квартир.
И слушал ее
Ошарашенный мир.
Эти стихи о подвиге музыкантов и подвиге тех, кто донес музыку в холодные, темные ленинградские квартиры, тех, кто сохранил связь города со страной и миром. Ленинградцы знали и «невидимого диктора», и дирижера, они знали, чем было для них радио. В стихах Ю. Воронова отразились даже изменения характера передач. Вот, например, явно весеннее стихотворение «Апрель сорок второго». «Вновь репродуктор оживает: там песни старые включили. Мы их еще не подпеваем. Но не забыли. Не забыли». Да, это вернее всего относится к марту апрелю сорок второго, когда музыка вернулась в город. И первым ее вернуло радио. Если в «Балладе о музыке» речь, видимо, идет о выступлениях оркестра в конце сорок первого года, во всяком случае тут нет ощущения августа месяца, то Л. Попова (и другие поэты) прямо говорит о первом исполнении в Ленинграде Седьмой симфонии Д. Шостаковича. И не только об исполнении, но и о том, что слушал ее благодаря радио весь Ленинград. «Уже несут ко всем заставам гордо все рупора Симфонию твою».
Так или иначе, говоря о блокаде, ленинградском жилище, повседневном суровом быте, бомбежках и обстрелах, обращаясь памятью к блокадным дням, поэты писали о радио, которое в дни блокады трудно представить без поэзии. Наверное, можно привести еще примеры. Напомним лишь стихотворение В. Вольтман-Спасской «Ольга Берггольц и я», похожее скорее не на стихи, а на те самые раздумья вслух, с которыми выступали поэты по радио. «Ольга Федоровна Берггольц каждый день выступает по радио, как соратница наша, не гость. Этот голос меня очень радует. » Стихи эти из «Блокадного дневника». Они так и воспринимаются как еще одно, поэтическое свидетельство высокой роли, какую сыграло радио в те дни.
Если первым зафиксированным печатно упоминанием блокадного радио стали стихи, то, видимо, первой попыткой сказать громко о роли его в жизни города была [204] книжка О. Берггольц «Говорит Ленинград» (1946), в которую вошли некоторые ее выступления и предваряющий их небольшой очерк воспоминание о тех днях. Отдельные выдержки из него выше уже приводились, напомню лишь то, что перекликается со многими стихами: «Даже если радио не говорило, а только стучал метроном и то было легче: это означало, что город жив, что сердце его бьется». Несмотря на краткость воспоминаний и неполные тексты выступлений, книжка Берггольц останется одним из наиболее достоверных свидетельств о блокадном радио.
После появления работы О. Берггольц казалось, что возникнут новые воспоминания, что будет их много. Однако сразу после окончания войны таковые не появлялись. Единого сборника о блокадном радио не появилось и позже. Отдельные материалы, упоминания, свидетельства очевидцев и участников событий печатались в коллективных сборниках («С пером и автоматом», «Женщины Ленинграда», «Без антракта»), книгах отдельных авторов (П. Лукницкий «Ленинград действует»). Опубликованы заметки и воспоминания о блокадном радио В. Ярмагаева, Л. Маграчева, Г. Макогоненко, М. Петровой, М. Фролова. Таких свидетельств могло быть гораздо больше. Далеко не все сказано, запечатлено. Разве случайно, что последние строки последней публикации А. Розена, главы из его книги «Разговор с другом» посвящены радио, тому, как звучали в начале весны 1942 года слова из романа Н. Островского «Как закалялась сталь», как прямо они были обращены к людям, пережившим ту зиму? Об этих же передачах инженер Г. Кулагин вспоминал: «Потом кто-то придумал, и хорошо придумал, по вечерам стали читать «Как закалялась сталь» Николая Островского. Мы слушали страницы этой книги, рассказывающие о борьбе, о трудностях. Слушали, сидя у «буржуек», каждый в своем закопченном, темном углу. Передавали долго, недели две подряд. И эта передача поддерживала и объединяла нас». Книга Г. Кулагина «Дневник и память» вышла в 1978 году. Ее дневниковые фрагменты (в них есть отдельная главка «Ленинградское радио») несут не только ценную информацию, но и передают психологическое состояние людей в те дни, в частности их восприятие радиопередач первой военной зимы. [205]
Можно лишь сожалеть, что не оставил воспоминаний Н. Ходза, что не завершил и не увидел напечатанной свою рукопись П. Палладии. Все это были бы материалы бесценные и для будущих историков, и для художников. Как теперь очевидно, рассказ о блокадном радио помогает увидеть весь осажденный город.
Зимой сорок второго В. Ходоренко, Е. Прудникова, Я. Бабушкин вряд ли могли предположить, что студия, вышка на крыше, кабинеты, ставшие общежитиями, будут перенесены на сцену, попадут в кинокадры, что о дикторах и репортерах расскажут романисты. Но оказалось так. Видимо, первым опытом драматургического повествования о блокадном городе, в котором широко отражено радио, был опубликованный журналом «Звезда» (1945, № 3) киносценарий О. Берггольц и Г. Макогоненко «Ленинградская симфония» подробный рассказ о борьбе и подвиге блокадного оркестра, об исполнении им знаменитой симфонии Д. Шостаковича. Хотя авторы в предисловии указали, что герои сценария вымышленны, в образе Алексея без труда угадывается Я. Бабушкин. По многим деталям, включая, например, отчет Алексея о состоянии оркестра. В действительности такой отчет существовал, и подписан он был художественным руководителем Бабушкиным. Не было тогда в Радиокомитете другого художественного руководителя, и роль его в воссоздании оркестра общеизвестна.
В сценарии радио действующее лицо, связывающее отдельные сцены, эпизоды. Голос диктора Анны Авдеевой, объявляющей о выступлении Д. Шостаковича (текст его приводился в начале этой книги), слышат оркестранты, которых направили на оборонительные работы. Действие в сценарии так или иначе связано с Домом радио. Здесь идут репетиции. На вышке Дома стоят во время вражеского налета художественный руководитель и диктор, они прямо называют место упавшей бомбы: «В районе Садовой, в трехстах метрах от нас». В комнате, где Алексей пишет письмо, стучит метроном, наконец, «музыка Седьмой симфонии гремит в репродукторе, под которым наклеена чуть обветшавшая по краям листовка «Враг у ворот!».
Сценарий, по существу, посвящен не только Алексею, оркестру, но и радио, без которого трудно было [206] бы собрать оторванных друг от друга людей, а затем донести музыку из филармонического зала до города и всей страны. Недаром на репетиции музыканты аплодируют Алексею. Исполнение симфонии было успехом оркестра, радио всех ленинградцев. Интересно упоминание о звучащем метрономе и в киноповести тех же авторов «Они жили в Ленинграде» (1944).
В день тридцатилетия снятия блокады Ленинградский государственный театр имени Ленинского комсомола поставил романтическую хронику В. Бузинова и Л. Маграчева «Вторая студия». Ее называли «сценическим репортажем из блокадного Ленинграда», определение точно характеризует жанр постановки, которую осуществили режиссеры Г. Опорков и Р. Сирота. Они опирались в работе на документ, достоверность. Достоверными были и детали быта, и герои. На сцене происходили события, свидетели и участники которых находились в зале. Те, что дожили до наших дней.
Зритель знакомился с работой Л. Малеванной в роли О. Берггольц, он слышал В. Вишневского (В. Семенов), перед ним предстала диктор Виноградова (А. Чернова), в которой товарищи узнавали Тату Васильеву. Когда Виноградовой предложили покинуть на время Ленинград, выехать за блокадное кольцо, на Волховский фронт, она сказала: «Уехать? Из Ленинграда, сейчас? Как же мы можем уехать? А они те, кто слушает нас? Они будут думать, что мы умерли, а это значит, мы прибавим людям горя. А его у них и без этого хватает».
В монологе Виноградовой не только раскрыта нравственная сила человека, но и понимание им значительности своего дела для сограждан. Их было не так много, дикторов блокадного города, и голос каждого ленинградцы знали. (Это подтверждают дневники, воспоминания. В частности, Г. Кулагин писал, что, когда во время зимних передач появлялись голоса незнакомых дикторов, «приходило в голову, что старые дикторы, наверное, уже умерли». Дальше идет отмеченное с радостью: «Потом мы снова услышали голоса знакомых дикторов, должно быть, они поправились».)
У микрофона второй студии появляются секретарь горкома партии, сержант-зенитчик, который прибыл «по вашему приказанию для выступления по радио», и репортеры. Но конечно же, авторы стремились создать [207] спектакль не о радио только, а передать атмосферу осажденного города. Ведь вторая студия и Дом радио частица Ленинграда, продолжающего борьбу. Естественно, зритель становился очевидцем событий, которыми жили ленинградцы. Вот знаменитый И. Андреенко, начальник отдела торговли Ленгорисполкома, говорит правду о продовольственном положении. Вот, с трудом подбирая слова, секретарь горкома комментирует пуск первого после блокадной зимы трамвая. Факт появления спектакля о блокаде, в центре которого радио, не случаен, как стихи и проза, в которых слышен радиоголос.
В разных свидетельствах блокадных дней упоминания о радио весьма многочисленны. Из документального повествования О. Матюшиной «Песня о жизни» мы узнаем, какую роль сыграло оно в ее собственной судьбе. «. Зимой как-то утром я долго не могла встать на распухшие ноги. А по радио в это время передавали клятву балтийцев: «Мы будем бороться, пока руки держат штурвал, пока видят глаза, пока бьется сердце». Эта клятва произвела на меня огромное впечатление. Я встала. В тот же день отправила письмо на радио. Написала, как «Клятва балтийцев» помогла мне побороть слабость». Художница, потерявшая зрение в начале блокады и начавшая писать книгу, не знала, что диктор упал в голодный обморок, дочитав текст клятвы, не знала она, что спустя два месяца (ее письмо шло так долго!) моряк принесет ей ответное письмо писателей-балтийцев и посылку от них. В. Вишневский и его товарищи решили поддержать О. Матюшину. Вскоре В. Вишневский, В. Азаров и А. Крон поселились в тихом домике на Песочной и начали работу над пьесой «Раскинулось море широко».
В книге О. Матюшиной много поистине бесценных свидетельств. Но это «больше, чем воспоминанье». Автор «Песни о жизни» литератор. Поэтому он дает не только материал, сам по себе интересный, достоверный, но делает важные обобщения. Обратим внимание хотя бы на некоторые упоминания о радио в книге О. Матюшиной. «Для меня радио стало настоящим другом, заполняло весь день. Слушала его как живого человека. И вдруг радио замолчало. В холодной темной комнате опять наступила жуткая тишина. Может, случайно? Может, завтра заговорит? Шел день, другой [208] репродуктор молчал. В городе не было топлива. Самые важные артерии перестали биться. Многое можно было перенести, но как трудно без радио. Теперь мы ничего не знаем о фронте. Газет не доставляют, не расклеивают. Замолчавшее радио точно вырвало опору жизни. Прежде, когда опухшие ноги не хотели вставать и усталое тело уныло повторяло: «Все равно, не сегодня, так завтра, не встану», рассказ диктора о герое, закрывшем грудью командира, гнал мысль о слабости. Теперь не стало радио. Не слышно голоса совести. Написала письмо в газету. Просила, чтобы радио действовало, хотя бы на четверть часа, для передачи сводок с фронта».
Выдержка приведена не для того, чтобы вновь сказать о молчавшем репродукторе. Такие периоды были в разных местах различные, зависели от разных причин, и не об этом сейчас речь, О. Матюшина передала эмоциональное состояние человека, оставшегося без живого голоса. Как ни тяжек был труд в дни блокады, на казарменном положении, все-таки на заводе, в Доме радио, в отряде МПВО люди оказывались в коллективе. Те же, кто оставался дома, у кого едва хватало сил дойти до булочной, для них радио становилось всем. Писательница запечатлела здесь настроение многих ленинградцев. Впрочем, слова: «Веру в скорое освобождение из вражеского кольца поддерживало в нас радио» принадлежат не только О. Матюшиной. Их довелось нам слышать от нескольких сот человек. О. Матюшина, сказав о беде, какой воспринимали радиомолчание, написала и о радости возвращения Голоса. «Вдруг странный, бурлящий звук наполнил комнату. Сначала сидела неподвижно, ничего не понимая. Звук повторился. Неужели вода пошла? Бросилась к крану. Нет замерз, не каплет. Прислушалась опять зашумело. Радио! Подбежала к репродуктору говорит! И опять мертвая тишина. Неужели услышим Большую землю? Действительно, утром радио заработало, и так просто, точно передачи не прекращались. Слушала целый день, не отрываясь. Жизнь сразу сделалась шире. Голод чувствовала меньше. Слушала все подряд. Радовалась. Иногда даже смеялась».
Одна из глав романа А. Маковского «Блокада» посвящена Радиокомитету. Автор, конечно, не ставил перед собой задачи показать всю деятельность работников радио, но передал атмосферу, в которой они трудились. Герои главы реальные люди, писатель стремился построить ее как строго документальное повествование. Да и можно ли сочинять, когда речь идет о В. Ходоренко, Я. Бабушкине, О. Берггольц. Разумеется, Чаковский очень многих назвать не мог (их имена, тоже далеко не все, читатель узнал в предыдущих главах нашей книги), но «радиоглава» была необходима в романе, чтобы читатель представил не только роль радио в жизни осажденного города, но и цену усилий, которые потребовались для продолжения передач в самую тяжкую пору.
Единственное вымышленное лицо в этой главе архитектор академик Валицкий, старый русский интеллигент, в уста которого вложено выступление, по духу и смыслу близкое к вполне реальным. «Я живу так же, как все ленинградцы. У меня в комнате железная печурка, [210] и я топлю ее мебелью. Но я богат тем, что на старости лет понял, ради чего стоит жить человеку. Я прожил более шести десятилетий, но мне никогда так не хотелось жить, как хочется теперь. Я хочу дожить до победы».
То, что говорит Валицкий, напоминает радиовыступления металлурга академика А. Байкова, астронома профессора К. Огородникова, письмо историка профессора М. Каргера и некоторые записи, сделанные репортерами. Герой романа «чисто теоретически предполагал, что где-то должна быть радиостудия, откуда ведутся передачи, и радиостанция, которая их передает». Валицкий, правда, не знал, «к чему тут какой-то комитет», но он знал другое: «Радио это сейчас почти единственное, что связывает меня с остальным миром».
Конечно, при всей документальности повествования тут по времени кое-что смещено, но все же дату выступления Валицкого установить можно: 9 декабря 1941 года. Именно в этот день было сообщено о разгроме врага под Тихвином. В романе есть не только эпизоды деятельности Радиокомитета по организации выступлений, контрпропаганде, сказано о том огромном впечатлении, какое оказывали на Валицкого, одного из многих слушателей, выступления Берггольц, здесь и нечто большее. Не случайно один из четырех фильмов, снятых по роману, назван «Ленинградский метроном», а за кадром звучит песня о метрономе. Таким образом, радио становится символом несломленного города.
К этому же образу возвращается писатель на последней странице романа, где речь идет об одном из главных (вымышленных) его персонажей. «Звягинцев молчал, задумавшись, и вдруг ему показалось, что он слышит привычный звук ленинградского метронома. Быстрый и тревожный, как во время артобстрела или воздушного налета». Звягинцев принял забытый за годы войны стук дятла за звучание метронома. В этой ошибке признание неотрывности радио от блокадной жизни. Ленинградский метроном остался в сознании поколения как важная, существенная часть блокады. Вот почему о нем говорится в романе, стихах, вот почему на мозаике в мемориальном комплексе героическим защитникам Ленинграда запечатлен уличный репродуктор и он же на картинах многих ленинградских художников. [211]
Юрий Тулин в начале войны был студентом института живописи. Блокадной зимой погиб отец. В феврале 1942-го после эвакуации института получал иждивенческую карточку. Цинга, дистрофия. В мае оказался в госпитале. В том же году делал первые наброски картины о блокадном городе. К этой теме художник возвращался не раз, вспоминая, как мать заставляла себя вставать по утрам, умывалась ледяной водой по пояс (вода, что приносили в ведерке с Невы, к утру замерзала) и шла в мастерскую шить солдатские шинели. На картине хотел изобразить похожую на мать несломленную ленинградку. В 1961-м был какой— то толчок, который заставил сесть за полотно. Работу закончил за несколько дней, отразил в ней все пережитое, многолетние раздумья.
Заслуженный деятель искусств Ю. Тулин объясняет, как в его картине «Ленинградка» появилась тарелка радио. «Эта тарелка стала символом. Она связывала с жизнью. Я помню и звук метронома, и объявления об обстрелах района (однажды, почти сразу после отбоя снова начали падать снаряды), помню и выступление М. И. Калинина по радио. Он говорил о наших испытаниях и будущей победе. Передачи из Москвы значили очень много: нас не забыли. Изображая ленинградскую женщину в холодной, с изморозью на стене комнате, едва освещенной мерцающим фитильком из консервной банки, я представлял себе, что вот она пришла с работы, обняла маленького, голодного сына, который, может быть, лежал целый день, ждал ее прихода, и, еще не успев растопить буржуйку, прислушалась к негромкому голосу. Мне хотелось, чтобы в глазах женщины жила надежда, чтобы видно было она слышит что-то хорошее, может быть, сводку Информбюро или «о хлебе весть». Мать, сын, радио тут все связано. Ведь материнская надежда на лучшее всегда мысль о детях. И без этой тарелки репродуктора картины бы не было. Это не фон, не деталь, а нечто весьма важное».
Громкоговорители на известной гравюре художника С. Юдовина, автора цикла «Ленинградцы в дни Великой Отечественной войны», также не просто бытовая деталь. Цикл был начат в сорок втором. Тогда же летом ослабевший художник уехал из Ленинграда, чтобы, вернувшись через два года, продолжить работу. Теперь она [212] была памятью о блокаде, памятью непреходящей. Вслед за работами, выполненными еще первой блокадной зимой («Воздушный налет», «За водой»), появились гравюры «В мастерской художника», «Дежурство на крыше», а в 1947-м «На Фонтанке», «Небо Ленинграда» и «Слушают радио». В названии последней линогравюры художник определил смысл происходящего.
Художник не дает в гравюре характерных примет города реки, моста, известных зданий. Всего лишь одна, не центральная улица, одна из многих. Вместе с тем по точности, скупости деталей в передаче атмосферы блокадного города работа выделяется среди многих не только в творчестве С. Юдовина. Отсутствие индивидуальных человеческих характеристик в данном случае лишь подчеркивает значимость момента. Люди заняты важным делом, не любопытство движет ими, чувство куда более глубокое. Они частица Ленинграда, частица сражающейся страны, они слушают радио.
Художник Л. Кривицкий, бывший блокадный мальчишка, потерявший в Ленинграде в дни войны отца и старшего брата, возвращается в своем творчестве к тем дням. Он написал триптих «Женщины Ленинграда», один из фрагментов которого (центральный) назван «Говорит Ленинград». Заснеженный, словно вымерший город. Холодное солнце смотрит на застывшие площади и улицы. Высокая молодая женщина с несколько отрешенным суровым лицом положила руки на плечи сына, закутанного от мороза в платок. Мальчику лет семь, но он похож скорее на маленького старичка. Несколько в стороне старуха или рано постаревшая женщина. [213]
В руках у нее кастрюлька, с какими ходили за водой. А над этими людьми на высоком столбе два рупора громкоговорителей. На других частях триптиха женщины работают. Здесь же минуты тяжкого раздумья. В отличие от работ С. Юдовина и Ю. Тулина, картину вряд ли можно назвать «Слушают радио». Трудно сказать, говорит ли оно (несмотря на название), или рупоры фон, на котором изображены люди, деталь быта. Ведь таких репродукторов в городе были сотни.
Задумав создать серию картин, посвященных искусству блокады, художник решил написать поэта, музыканта, художника. Он начал с первого. И этим первым стала О. Берггольц. Картина называется «Ленинград. Радио. 1942. (Ольга Берггольц)». Поэтесса стоит у микрофона в зимнем пальто (мы знаем, что в помещениях Дома радио было холодно), руки ее сложены, в них нет подготовленного текста, хотя листочки лежат перед ней. Берггольц смотрит прямо перед собой. Она собирается с мыслью, чтобы сейчас вот, «по праву разделенного страданья», сказать о жизни своей и своих слушателей. Суровость времени во всем. И в одежде О. Берггольц, и в полумраке комнаты, в которой, казалось бы, должны быть свет и тепло, и в усталом, исхудавшем лице поэтессы. Одухотворенность, отсутствие какой-либо позы, декламационности все, что связывало О. Берггольц со слушателями, стремился передать художник. Здесь запечатлены и человеческий характер и суровое время.
Мастерская художника расположена в одном из последних домов Московского проспекта. В дни войны город сюда еще не доходил. Здесь, на городской окраине, слышалась пулеметная дробь. Теперь рядом с домом памятник защитникам Ленинграда.
Памятник включает в себя многофигурные композиции и высокий гранитный обелиск. Продолжение монумента подземный Памятный зал с мозаичными панно, выполненными по картинам молодых художников С. Репина, И. Уралова, Н. Фомина (мастерская народного художника СССР А. Мыльникова). Все три художника родились после войны, но, как и режиссеры фильмов «Белорусский вокзал» (А. Смирнов) и «Двадцать дней без войны» (А. Герман), они передали атмосферу военной поры. Отцы художников были на войне. Н. Фомин слышал о блокаде Ленинграда от отца и деда. [214]
Мозаичная композиция, посвященная блокаде, триптих. На нем запечатлены женщины, идущие за водой на Неву, работа в цеху, аэростаты воздушного заграждения, Д. Шостакович за роялем. Центральная часть молодые бойцы уходят на фронт. Видны лишь спины бойцов. На переднем плане провожающие их женщины. В небе самолеты, впереди бой. А над бойцами и над всем, что изображено на композиции, над блокадой и в ней самой рупоры уличных громкоговорителей.
«Тема радио, говорит художник Н. Фомин, появилась у нас сразу. И сначала были даже не рупоры. На одном из наших эскизов есть тарелка радио, какую я еще застал в нашей ленинградской квартире. Такая же висит теперь в Музее истории города. Эту тарелку мы изобразили на фоне штыков. В окончательном варианте осталось только три рупора, они стали для нас таким же зрительным образом блокады и войны, как надолбы, аэростаты воздушного заграждения, коптилка».
Художники, родившиеся почти сразу после войны, росли в годы, когда о войне еще напоминало многое. Они думают о новой работе подземном зале в Пискаревском мемориальном комплексе. Может быть, там посетители еще увидят тарелку репродуктора на фоне штыков, сражающееся радио.
Мы говорим: «Никто не забыт, и ничто не забыто». Называем даты, имена, события. Произносим: «Здесь». Здесь проходила линия обороны. Сюда приземлялись самолеты с Большой земли. Отсюда. «Отсюда передачи шли на город». Нет еще такой памятной доски на Доме радио. Но вот названия «Ленинградский метроном», «Слушают радио», «Баллада о репродукторе». Кинофильм. гравюра. очерк. На наших глазах искусство создает монумент блокадному радио.
Уже десятилетия отделяют нас от суровых блокадных дней. Уходит поколение, вынесшее неимоверный груз войны. Но память народная сохранит и немеркнущий подвиг, и неслыханные страдания, и непреклонную веру людей. В этой памяти всему будет место. И блокадному братству, и торжеству духа, и укороченным жизням.
И будет звучать сквозь время неумолкнувший голос Ленинграда.